ФАНТАСТИКА

ДЕТЕКТИВЫ И БОЕВИКИ

ПРОЗА

ЛЮБОВНЫЕ РОМАНЫ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

ДЕТСКИЕ КНИГИ

ПОЭЗИЯ, ДРАМАТУРГИЯ

НАУКА, ОБРАЗОВАНИЕ

ДОКУМЕНТАЛЬНОЕ

СПРАВОЧНИКИ

ЮМОР

ДОМ, СЕМЬЯ

РЕЛИГИЯ

ДЕЛОВАЯ ЛИТЕРАТУРА

Последние отзывы

Кузина-самозванка

Бред сивой кобылы, как то все нелепо, как то взял и полюбил, когда он ее полюбил, женится собрался, все очень непонятно,... >>>>>




Loading...
  1  

Виктория Холт

Мой враг – королева

СТАРАЯ ЛЕДИ ИЗ ДРЕЙТОН БАССЕТ

Ее вините мою лютню, ибо она поет так, какжелаюя. Улютни нет разума – она играет мелодии, угодные мне. Пусть мои песни несколько странны И смысл их задевает вас – Не вините мою лютню.

Сэр Томас Уайтт, 1503—1542 г. г.

Я никогда теперь не бываю при Дворе. Остаюсь в своем доме на Дрейтон Бассет. Я старею и пользуюсь тем, что престарелой леди позволительно сидеть в полудреме целыми часами. Я знаю: про меня говорят, что я угасаю. Знающие меня, удивляются: «Она еще жива! Сколько же ей лет? Немногие достигают ее возраста. Похоже, что миледи бессмертна».

Иногда я тоже так думаю. Много ли осталось тех, кто, как я, помнят день в 1558 году, когда умерла королева Мария, прозванная Марией Кровавой, – и эта смерть не опечалила никого, кроме тех ее приверженцев, для которых эта смерть означала потерю влияния?

И многие ли помнят, когда моя родственница, Елизавета, была провозглашена королевой? А я помню тот день очень ясно. Мы были в то время в Германии. Мой отец вынужден был бежать от правления королевы Марии, поскольку при ней жизнь стала опасной для тех, кто по рождению или религии склонялся на сторону Елизаветы.

По провозглашению Елизаветы королевой, отец собрал всю нашу семью, заставил встать на колени и молиться Богу в благодарственной молитве.

Кроме того, моя мать приходилась Елизавете кузиной: это могло принести почести и благоденствие семье.

Мне в ту пору исполнилось семнадцать лет. Я многое слышала о Елизавете и ее матери, королеве Анне Болейн; к тому же моя мать звалась Марией Болейн и приходилась Анне сестрой. О чудесной и умной Анне Болейн у нас в семействе ходили легенды. И, когда я увидела Елизавету, я поняла, откуда к ней та же красота, тот же ум: она унаследовала их от матери, хотя и совсем в ином виде. Она бы никогда не пострадала от рук палача: так как была слишком умна для этого. Даже в свои юные годы она несла достоинство и, я бы сказала, гений самосохранения.

Но, несмотря на свое женское кокетство, на блестящую красоту, ей не хватало одного чудесного свойства, которым ее не наградила мать и которым, должно быть, сполна обладала моя бабка, Мария Болейн: чувство меры и достоинства, то чудодейственное умение быть любовницей короля – и не вмешиваться в дела государства, которое было свойственно и моей бабке, и, я должна без ложной скромности сказать, мне самой. Елизавете это должно было быть известно, поскольку вряд ли с ее умом она чего-то не знала, – и она ненавидела меня за это. Придя к власти, она была исполнена лучших намерений, и я должна по справедливости признать, что она прилагала все старания, чтобы их исполнить.

У Елизаветы была одна в жизни большая любовь – любовь к короне. Да, она позволила себе небольшую шалость, небольшую измену своей любви: она любила играть с огнем, но вскоре так сильно обожглась, что после первого же года ее правления я сделала вывод, что она не позволит себе этого более. Никогда больше она не изменит сияющему, овеянному славой символу своей власти – короне.

Должна признаться, что я не могла устоять перед искушением подразнить Роберта этим открытием, даже в самые страстные минуты наших с ним ожиданий. И он, бывало, приходил от этого в ярость; но я была удовлетворена тем, что я – более дорога ему, чем она. Она – отдельно от короны Британии.

Итак, нас было трое, и мы бросили вызов судьбе. Двое – самые яркие, самые властные, внушали поклонение современникам. И я, третья из этого трио, – я всегда оставалась на заднем плане, однако они не могли не ощущать моего присутствия. Как бы Елизавета ни старалась, она не смогла навсегда исключить меня из своей жизни. Не было и никого другого, кого бы она ненавидела так яростно, как меня: ни одна женщина не пробуждала такой ревности. Она желала Роберта, а он стал моим… и стал по своей воле; и все трое знали, что хотя она могла бы дать ему корону, а он желал власти столь же сильно, как и Елизавета, – но, как женщину, он желал меня, а не ее.

Мне часто снится, что я вновь молода, и вновь вернулась в те годы. Я вновь ощущаю дрожь восторга, я забываю о своем возрасте – и жажду любви Роберта, и вновь готова к молчаливой битве с Елизаветой.

Но… они давно в могиле оба, и лишь я доживаю свой век.

Так что мне остается жить прошлым, и я живу – и удивляюсь иногда, что в «моем» прошлом правда, а что – сон.

Я теперь совсем не та… я – хозяйка обветшавшего поместья. Некоторые после такой жизни, что была у меня, удалились в монастырь и там замаливают свои былые грехи и по двадцать раз на дню молят о прощении в надежде, что их запоздалое раскаяние обеспечит им местечко в Раю.

  1