ФАНТАСТИКА

ДЕТЕКТИВЫ И БОЕВИКИ

ПРОЗА

ЛЮБОВНЫЕ РОМАНЫ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

ДЕТСКИЕ КНИГИ

ПОЭЗИЯ, ДРАМАТУРГИЯ

НАУКА, ОБРАЗОВАНИЕ

ДОКУМЕНТАЛЬНОЕ

СПРАВОЧНИКИ

ЮМОР

ДОМ, СЕМЬЯ

РЕЛИГИЯ

ДЕЛОВАЯ ЛИТЕРАТУРА

Последние отзывы

За любовь, которой больше нет

Жесть.... я всю книгу проплакала, а ей приснилось..... >>>>>

Сладкоречивый незнакомец

1. Сладкий папочка 2. Голубоглазый дьявол 3. Сладкоречивый незнакомец 4. Кареглазая моя Все книги хороши... >>>>>




Loading...
  116  

А что тут вообще можно сделать?

Раскинь мозгами, Колли; огляди это бетонное запустение, окинь взглядом эту живую, неугомонную реку и попробуй найти намек, знак, подсказку. Или найди что-нибудь такое, что отвлечет тебя от решения, о котором ты так или иначе пожалеешь.

Я набираю номер.

Наблюдаю за облаками, которые проплывают у меня над головой, а в это время в ухе у меня раздаются бипы и всякие сигналы. Наконец соединение.

— Алло, здравствуйте, — говорю я, — доктора Гирсона, пожалуйста. Камерон Колли спрашивает. — Я оглядываюсь в поисках Энди, но его нигде не видно. — Да, это Камерон. Верно. Вот хотел узнать, получили ли вы уже результаты… Ах, получили… А не могли бы вы мне зачитать их сейчас… Да, по телефону, а почему нет?.. Да, понимаю. Думаю, что вполне приемлемо. Но, доктор, разве это не мое тело?.. Я хочу узнать сейчас… Хорошо, ответьте мне на прямой вопрос, доктор: у меня рак легких? Доктор… Доктор… Нет, доктор… Я и в самом деле хотел бы услышать прямой ответ, если позволите. Нет, не думаю… Пожалуйста, доктор, у меня рак? Нет, я не стараюсь… Нет, я просто… просто… Послушайте, у меня рак? У меня рак? У меня рак? У меня рак?

В конце концов доктор теряет терпение и делает самое разумное в такой ситуации — вешает трубку.

— До завтра, доктор, — вздыхаю я.

Я отключаюсь и сажусь на ступеньки, смотрю на воду и на два длинных моста под голубым небом, на котором здесь и там разбросаны белые облака. Метрах в пятидесяти от меня из воды выныривает голова тюленя и какое-то время торчит над волнами, глядя на остров и, может, на меня, а затем снова исчезает в катящейся серой воде.

Я смотрю на панельку телефона и кладу палец на девятку.

Насколько я знаю Энди, он вполне может вернуться, весело сказать «привет», а потом, следуя своим принципам, вышибить мне мозги.

Не знаю.

Мой палец медлит над кнопкой и отступает.

Нет, не знаю.

Какое-то время я еще сижу там под солнцем, обдуваемый ветром, изредка покашливаю, смотрю вокруг и крепко, обеими руками держу телефон.

Глава тринадцатая

Высплюсь, когда умру

В самом сердце этого праздничного города с его благородным сероватым изяществом существует настоящий мрак — пространство, населенное болезнями, отчаянием и смертью. Под взмывшим вверх зданием муниципалитета, втиснутым в восемнадцатом веке на крутой склон между петлями Кокберн-стрит и брусчаткой Хай-стрит, напротив собора Святого Джайлса, есть район старого города, четыре столетия назад обнесенный стеной.

Этот огороженный участок, дворик времен королевы Марии, был заброшен еще в шестнадцатом веке, и доступ в него закрыт; никто не трогал его, он остался, каким был, потому что в этой части старого города, в этом людском муравейнике масса людей умерли от чумы. Тела, преданные общей могиле, которой стали их дома, так там и сгнили, а кости были вынесены гораздо позднее.

И до сего дня к востоку от вулканической глыбы утеса, на котором возвышается замок, остается, невидимый за внешней благопристойностью бывшей столицы, этот древний, неприкрашенный мрак, от которого мороз подирает по коже.

И ты был там.

Ты побывал там пять лет назад вместе с Энди и девушками, с которыми вы в те времена встречались. У Энди были знакомые в муниципалитете, и он организовал эту экскурсию, когда приезжал в Эдинбург на открытие здесь филиала своего «Магазина новинок»; сходим для смеха — сказал он.

Место это оказалось меньше, чем ты думал, там было темно и пахло сыростью, а черные крыша и стены сочились водой. Девушке, с которой ты туда пришел, стало не по себе, и пришлось возвращаться наверх в коридор, но старый смотритель, приведший вас туда, уже ушел; а когда несколько минут спустя внезапно погас свет, там воцарился мрак, полный и окончательный, — ничего похожего прежде ты не испытывал.

Девушка Энди взвизгнула, но Энди фыркнул от смеха и достал фонарь. Он договорился об этом со смотрителем: шутка.

Но в те несколько мгновений темноты ты застыл там, словно изваяние, словно и сам был высечен из камня, как эти низкорослые, вросшие в землю домики вокруг тебя, и, несмотря на весь твой университетский цинизм, несмотря на весь твой мужской кураж западноевропейского материалиста конца двадцатого века и лютое презрение ко всяким предрассудкам, ты испытал истинный и бесконечный ужас, бездонный, смертельный трепет перед тьмой, страх, который коренился в глубинах времени, когда твой далекий предок еще не обрел человеческого облика и еще не понимал себя; и в этом первородном зеркале души, в этом неловком проблеске понимания — как глубин твоей коллективной истории, так и твоих собственных — ты увидел (в это растянувшееся, окаменевшее мгновение) нечто… оно было тобой и не тобой, оно было угрозой и не угрозой, врагом и не врагом, но обладало функциональным безразличием, которое до предела соответствовало обстоятельствам и ужасало сильнее, чем зло.

  116