– Да, ваше величество, – ответил он, – есть один титул, который я бы очень желал получить.
– Какой же? – спросила Анна Австрийская.
– Титул «больного вашего величества».
Желание Скаррона было исполнено. Его стали называть «больным королевы» и назначили ему пенсию в полторы тысячи ливров. С тех пор маленький аббат, которому уже нечего было беспокоиться о будущем, зажил весело, проживая без остатка все, что получал.
Но однажды один из близких кардиналу людей намекнул Скаррону, что ему не следовало бы принимать у себя коадъютора.
– Почему? – спросил Скаррон. – Кажется, он достаточно высокого происхождения?
– О, конечно!
– Любезен?
– Несомненно.
– Умен?
– К несчастью, даже чересчур.
– Так почему же вы хотите, чтобы я не принимал его?
– Из-за его образа мыслей.
– Какого? О ком?
– О кардинале.
– Как! – воскликнул Скаррон. – Я не прекращаю знакомства с Жилем Депрео, который плохого мнения обо мне, а вы хотите, чтобы я не принимал коадъютора, потому что он плохого мнения о ком-то другом! Это невозможно.
На этом разговор кончился, и Скаррон из духа противоречия стал еще чаще видеться с г-ном де Гонди.
В тот день, до которого мы дошли в нашем рассказе, Скаррону надо было получить свою пенсию за три месяца. Он, как всегда, дал лакею расписку и послал его в казначейство. Но на этот раз там заявили, что «у государства нет больше денег для аббата Скаррона».
Когда лакей вернулся с этим ответом, у Скаррона сидел герцог де Лонгвиль, тотчас же предложивший выплачивать ему пенсию вдвое больше той, которую отнял у него Мазарини. Но хитрый инвалид предпочел отказаться и сделал так, что к четырем часам пополудни весь город знал о поступке кардинала. Это было как раз в четверг – приемный день у аббата. К нему повалили толпой, и весь город бешено «фрондировал».
Атос нагнал на улице Сент-Оноре двух незнакомцев, ехавших по тому же направлению, что и он. Они были, как и он, верхом и тоже в сопровождении лакеев. Один из них снял шляпу и обратился к Атосу:
– Представьте себе, сударь, этот негодяй Мазарини лишил пенсии бедного Скаррона.
– Возмутительно! – сказал Атос, тоже снимая шляпу.
– Сразу видно, что вы благородный человек, сударь, – продолжал всадник, вступивший в разговор с Атосом. – Этот Мазарини прямо язва.
– Увы, сударь, – ответил Атос, – именно так!
И они разъехались, любезно раскланявшись.
– Очень удачно вышло, что мы будем у аббата Скаррона именно сегодня вечером, – сказал Атос Раулю. – Мы выразим бедняге наше соболезнование.
– Кто такой этот Скаррон, что из-за него волнуется весь Париж? – спросил Рауль. – Какой-нибудь министр в опале?
– О нет, виконт, – ответил Атос. – Это просто маленький дворянин, но с большим умом. Он попал в немилость к кардиналу за то, что сочинил на него четверостишие.
– Разве дворяне пишут стихи? – наивно спросил Рауль. – Я полагал, что это унизительно для дворянина.
– Да, если стихи плохи, мой милый виконт, – смеясь ответил Атос, – если же нет, то они доставляют славу. Возьмем, к примеру, Ротру. И все-таки, – добавил он тоном человека, подающего добрый совет, – лучше, пожалуй, совсем не писать их.
– Значит, аббат Скаррон – поэт? – спросил Рауль.
– Да, имейте это в виду, Рауль. Следите хорошенько за собой у него в доме. Объясняйтесь больше жестами, а всего лучше – просто слушайте.
– Хорошо, сударь.
– Мне придется вести продолжительный разговор с одним из моих старинных друзей. Это аббат д’Эрбле, о котором я не раз говорил вам.
– Да, я помню.
– Подходите к нам время от времени как бы затем, чтобы вмешаться в наш разговор, но на самом деле ничего не говорите, а главное, не слушайте. Эта игра необходима для того, чтобы никто из посторонних не мешал нам.
– Хорошо, граф, я в точности исполню ваше желание.
Атос сделал еще два визита, а в семь часов отправился вместе с Раулем к аббату Скаррону. Множество экипажей, портшезов, лакеев и лошадей теснилось на улице Турнель. Атос проложил себе дорогу и в сопровождении Рауля вошел в дом.
Прежде всего им бросился в глаза Арамис, стоявший около большого, широкого кресла на колесах. В этом кресле под шелковым балдахином, прикрытый парчовым одеялом, сидел маленький человечек, еще не старый, с веселым, смеющимся лицом, которое иногда бледнело, причем, однако, глаза больного не теряли выражения живости, ума и любезности. То был аббат Скаррон, всегда веселый, насмешливый, остроумный, всегда страдающий и почесывающийся маленькой палочкой.